alterall.ru

Альтернативные взгляды на действительность

Реклама

Праздники, скорби и Любовь к России Ивана Шмелёва

Автор - составитель Оверина Арина   

Два чувства дивно близки нам,
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.

(А.С. Пушкин)

Иван Сергеевич Шмелёв

     Иван Сергеевич Шмелев родился в Кадашевской слободе Замоскворечья 21 сентября 1873 года. Отец писателя принадлежал купеческому сословию, но торговлей не занимался, а был подрядчиком, хозяином большой плотничьей артели, а также держал банные заведения. Когда Шмелеву было семь лет, умер его отец - человек, игравший главную роль в жизни маленького Ивана. Мать Шмелева Евлампия Гавриловна не была ему близким человеком. Насколько охотно всю жизнь потом он вспоминал отца, рассказывал о нем, писал, настолько же неприятными были воспоминания о матери - женщине раздражительной, властной, поровшей шаловливого ребенка за малейшее нарушение порядка. О детстве Шмелева все мы имеем самое ясное представление по "Лету Господню" и "Богомолью"... Две основы, заложенные в детстве, - любовь к Православию и любовь к русскому народу - собственно и сформировали на всю жизнь его мировоззрение. Окончив гимназию, в 1894 г. Шмелёв поступает на юридический факультет Московского университета. После окончания университета в 1898 г. в течение года проходит военную службу, затем восемь лет служит чиновником в глухих местах Московской и Владимирской губерниях.

     Как это часто происходило с молодыми людьми в России начала ХХ века, в гимназические и студенческие годы Шмелев отошел от Церкви, увлекаясь модными позитивистскими учениями. Новый поворот в его жизни был связан с женитьбой и парадоксально со свадебным путешествием: "И вот мы решили отправиться в свадебное путешествие. Но - куда? Крым, Кавказ?.. Манили леса Заволжья, вспоминалось "В лесах" Печерского. Я разглядывал карту России, и взгляд мой остановился на Севере. Петербург? Веяло холодком от Петербурга. Ладога, Валаамский монастырь?.. туда поехать? От Церкви я уже шатнулся, был если не безбожник, то никакой. Я с увлечением читал Бокля, Дарвина, Сеченова, Летурно... стопки брошюр...где студенты требовали "о самых последних завоеваниях науки". Я питал ненасытную жажду "знать". И я многое узнавал и это знание уводило меня от самого важного знания - от источника Знания, от Церкви. И вот в каком-то полубезбожном настроении, да еще в радостном путешествии, в свадебном путешествии, меня потянуло... к монастырям!".

     Перед отъездом в свадебное путешествие Шмелев с женой направляются в Троице-Сергиеву Лавру - получить благословение у старца Варнавы Гефсиманского. Однако не только на предстоявшее путешествие благословил старец Шмелева. Преподобный Варнава чудесным образом провидел будущий писательский труд Шмелева; то, что станет делом всей его жизни: "Смотрит внутрь, благословляет. Бледная рука, как та в далеком детстве, что давала крестик. /.../ Кладет мне на голову руку, раздумчиво так говорит: "превознесешься своим талантом". Все. Во мне проходит робкой мыслью: "каким талантом... этим, писательским?". Путешествие на Валаам состоялось в августе 1895 года и стало толчком к возвращению Шмелева к церковной жизни. Значительную роль в этом повторном воцерковлении Шмелева играла его жена Ольга Александровна, дочь генерала А. Охтерлони, участника обороны Севастополя. Когда они познакомились, Шмелеву было 18 лет, а его будущей супруге - 16. В течение последующих 50 с лишним лет, вплоть до смерти Ольги Александровны в 1946 году они почти не расставались друг с другом. Благодаря ее набожности он вспомнил свою детскую искреннюю веру, вернулся к ней уже на осознанном, взрослом уровне, за что всю жизнь был жене признателен.

     Ощущения человека, от маловерия и скептицизма поворачивающегося к познанию Церкви, монашеской жизни, подвижничества, отражены в серии очерков, которые были написаны Шмелевым сразу по возвращении из свадебного путешествия (позже уже в 30-х годах в эмиграции они были переписаны заново). Само название книги - "Старый Валаам" - подразумевает, что Шмелев пишет об уже утраченном, о мире, который существовал только до революции, но, тем не менее, все повествование очень радостное и живое. Читатель не просто видит яркие картины природы Ладоги и монастырского быта, а проникается самим духом монашества. Так, в нескольких словах описывается Иисусова молитва: "Великая от этой молитвы сила, - говорит автору один из монахов, - но надо уметь, чтобы в сердце как ручеек журчал... этого сподобляются только немногие подвижники. А мы, духовная простота, так, походя пока, в себя вбираем, навыкаем. Даже от единого звучанья и то может быть спасение".

     То что в книге Шмелева содержится не просто перечень поверхностных впечатлений автора, а богатый материал, знакомящий читателя со всеми сторонами Валаамской жизни - от устава старца Назария до технического устройства монастырского водопровода, - объясняется его подходом к творчеству в целом. Во время написания и "Старого Валаама", и "Богомолья", и своего последнего романа "Пути Небесные", Шмелев прочитывал груды специальной литературы, пользуясь библиотекой Духовной академии, постоянно изучая Часослов, Октоих, Четьи-Минеи, так что в конечном итоге легкость и изящество стиля его книг сочетается с их громадной информативностью.

     Первые литературные опыты Шмелева были прерваны на десять лет повседневной жизнью, заботами о хлебе насущном, необходимостью содержать семью. Однако не следует думать, что они прошли для писателя абсолютно бесследно. В "Автобиографии" он характеризует это время следующим образом: "...поступил на службу в казенную палату. Служил во Владимире. Семь с половиной лет службы, разъезды по губернии столкнули меня с массой лиц и жизненных положений. Служба моя явилась огромным дополнением к тому, что я знал из книг. Это была яркая иллюстрация и одухотворение ранее накопленного материала. Я знал столицу, мелкий ремесленный люд, уклад купеческой жизни. Теперь я узнал деревню, провинциальное чиновничество, фабричные районы, мелкопоместное дворянство". Кроме того, дар писательства, искра Божья всегда ощущались Шмелевым, даже когда он годами не подходил к письменному столу: "кажется мне порой, что я не делался писателем, а будто всегда им был". Поэтому так органично произошло вхождение Шмелева в литературную жизнь России предреволюционной поры. Опубликовав в 1905-1906 годах после долгого перерыва ряд рассказов "По спешному делу", "Вахмистр", "Жулик", остроумный и бесхитростный Иван Сергеевич быстро стал в кругу литераторов человеком авторитетным, с мнением которого считались и самые привередливые критики.

 

Духовное творчество Ивана Шмелева

     В словах, написанных В. Распутиным, самым точным образом высказано значение его духовного творчества для православного человека: "Шмелев, может быть, самый глубокий писатель русской послереволюционной эмиграции, да и не только эмиграции... писатель огромной духовной мощи, христианской чистоты и светлости души. Его "Лето Господне", "Богомолье", "Неупиваемая Чаша" и другие творения - это даже не просто русская литературная классика, это, кажется, само помеченное и высветленное Божьим духом".

     В "Лете Господнем" читателя поражает сходство ощущений, описываемых автором, с чувствами человека, начинающего церковную жизнь - тоже все впервые, все новое! Но не одни новоначальные христиане обращаются к этой книге. "Лето Господне" по сути является энциклопедией жизни православного человека - не только и не столько обрядов или быта, сколько веры и чувств. Русский философ И. Ильин недаром писал: "Лето Господне" - благоухает навек. Не забудется, пока Россия будет". Однако, когда мы перейдем от светлых, напоенных радостью страниц "Лета Господня" к реальной жизни Ивана Шмелева и узнаем, в каких условиях создавались главы "Праздников" или "Богомолья", мы поразимся исключительному обилию испытаний и страданий, перенесенных Шмелевым. Он сам осознавал эту парадоксальность собственного творчества: "Оглядываюсь: как я мог написать ее?! Если бы Вы знали, как я страдал, как был близок к утрате себя, были дни, когда я чувствовал, что пропадаю, идет на меня тьма, ужас... потеря рассудка. /.../ И вот, Господь сохранил. Я нашел себя. О, сколько усилий! Меня, может быть, "Богомолье" спасало, "Лето Господне"".

     Почему же он так горько отзывается о тех днях, когда он творил свое радостнейшее произведение? Только вглядываясь в жизнь Шмелева, можно увидеть, до какой степени она - сочетание пасхальной радости и страданий, несения своего креста. Крест фигурировал в жизни Шмелева с самого детства: "Как-то приехала матушка от Троицы. Была она у батюшки Варнавы, и он сказал ей: "А моему... - имя мое назвал, крестик, крестик..." Это показалось знаменательным: раза три повторил, словно втолковывал... "а моему... крестик, крестик!" /.../ - "А тебе вот крестик велел, да все повторял. Тяжелая тебе жизнь будет, к Богу прибегай!" - не раз говорила матушка. И мне делалось грустно и даже страшно. Сбылось ли это? Сбылось". При этом в жизни Шмелева было много чудесного: начиная от этого провидения преподобным Варнавой Гефсиманским будущих страданий писателя и его же предсказаний, что Шмелев превознесется своим талантом до чудесного исцеления по молитвам преподобному Серафиму Саровскому - уже в эмиграции.

 

Семейная трагедия И.Шмелева

     В конце 1922 г., после недолгого пребывания в Москве, Шмелев вместе с супругой Ольгой Александровной уезжает в Берлин, затем в Париж, где открывается эмигрантская глава его жизни. За рубежом И. Шмелев выпустил более двадцати книг. Разные этапы биографии Шмелева совпадают с разными этапами его духовной жизни. Принято делить жизненный путь писателя на две кардинально отличающиеся половины - жизнь в России и в эмиграции. Действительно, и жизнь Шмелева, и его умонастроение, и манера писательства самым сильным образом изменились после революции и тех событий, которые писатель пережил в период гражданской войны: расстрел сына, голод и нищета в Крыму, отъезд за границу. Однако и до отъезда из России и в эмигрантской жизни Шмелева можно выделить несколько других таких же резких поворотов, касавшихся в первую очередь его духовного пути.

Иван Шмелёв с Женой и сыном Сергеем

     Драматизм событий в России начала ХХ века Шмелев и его жена почувствовали с началом первой мировой войны, проводив в 1915 году на фронт единственного горячо любимого сына Сергея. Шмелев тяжело переживал это, но, естественно, никогда не сомневался в том что его семья, как и все другие должна, выполнить свой долг перед Россией. Возможно, уже тогда у него были страшные предчувствия касательно участи сына. Ухудшение в состоянии духа Шмелева наблюдали его друзья, в частности Серафимович, отмечавший в одном из писем в 1916 году: "Шмелев чрезвычайно подавлен отъездом сына на военную службу, был нездоров". Практически сразу после революции Шмелевы переезжают в Крым, в Алушту - место, с которым оказались связаны самые трагические события в жизни писателя.

Сергей Шмелёв. 1917 г.

     Сын, вернувшийся из Добровольческой армии Деникина больным и лечившийся от туберкулеза в госпитале в Феодосии, в ноябре 1920 года был арестован чекистами распоряжавшегося тогда в Крыму Бела Куна. Почти три месяца больной юноша провел в перенаселенных и смрадных арестантских подвалах, а в январе 1921 его, как и сорок тысяч других участников "Белого движения", расстреляли без суда и следствия - при том что официально им была объявлена амнистия! Подробностей этого расстрела граждане "страны Советов" так и не узнали.

     Долгое время Шмелев имел самые противоречивые сведения о судьбе сына, и, когда в конце 1922 года, приехал в Берлин (как полагал, на время) он писал И.А. Бунину: "1/4 % остается надежды, что наш мальчик каким-нибудь чудом спасся". Но в Париже его нашел человек, сидевший с Сергеем в Виленских казармах в Феодосии и засвидетельствовавший его смерть. Сил возвращаться на родину у Шмелева не было, он остался за границей, переехав из Берлина в Париж.

 

Трагедия эмиграции для России

     Трагедия эмиграции нами уже почти забыта, потери России, с одной стороны, и муки оставшихся без Родины и средств к существованию, с другой, редко фигурируют сейчас на страницах прессы или исторических трудов. Именно произведения Шмелева напоминают о том, как много Россия потеряла. Важно, насколько четко Шмелев осознает, что многие люди, оставшиеся в России, приняли мученический венец. Он ощущает жизнь эмигрантов как ущербную в первую очередь потому, что в эмиграции упор ставится на личное выживание каждого: "Почему же теперь... покой? - восклицает героиня одного из его рассказов, - Ясно, что тогда те жертвы, миллионы замученных и павших - не оправданы. /.../ Мы проливали кровь в боях, те - в подвалах! И продолжают. К нам вопиют мученики".Тем не менее, Шмелев не оставался в стороне от насущных проблем русской эмиграции, что отражено в многочисленных публицистических работах писателя. В первую очередь, среди них выделяются призывы о помощи инвалидам Белой армии, жившим в эмиграции почти в полной нищете и забвении. Кроме того, Шмелев активно сотрудничал в журнале "Русский колокол", издаваемом Иваном Ильиным. Это был один из немногих журналов в русской эмиграции с патриотическим и православным уклоном.

     Поддержка и помощь Ильина действительно были очень значительны для Шмелева. Он не просто писал ему ободряющие письма и пропагандировал в своих статьях и выступлениях произведения Шмелева. Ильин взял на себя самый тяжелый труд - поиск издателей, переписку с ними, обсуждение возможных условий. Когда в 1936 году Шмелевы собирались на отдых в Латвию (поездка не состоялась из-за внезапной болезни и смерти Ольги Александровны), Ильин занимался практически всеми организационными вопросами, договаривался о серии вечеров, которые Шмелев должен был дать проездом в Берлине. Забота его простиралась до того, что он оговаривал диетическое меню для Шмелева в том пансионате, где писатель собирался остановиться! Однако тяжесть эмигрантской жизни для семьи Шмелевых усиливалась постоянной скорбью: "Нашу боль ничто не может унять, мы вне жизни, потеряв самое близкое, единственное, нашего сына".

     При этом огромную массу сил и времени у Шмелева отнимали заботы о самых насущных нуждах: что есть, где жить! Из всех писателей-эмигрантов Шмелев жил беднее всех, в первую очередь, потому, что менее других умел (и хотел) заискивать перед богатыми издателями, искать себе покровителей, проповедовать чуждые ему идеи ради куска хлеба. Существование его в Париже без преувеличения можно назвать близким к нищете - не хватало денег на отопление, на новую одежду, отдых летом.
Тем не менее, в конечном итоге французская эмигрантская жизнь Шмелевых по-прежнему напоминала жизнь старой России, с годовым циклом православных праздников, со многими обрядами, кушаньями, со всей красотой и гармонией уклада русской жизни. Православный быт, сохранявшийся в их семье, не только служил огромным утешением для самих Шмелевых, но и радовал окружающих. Неизгладимое впечатление все подробности этого быта произвели на племянника Шмелевых Ива Жантийома-Кутырина, который, будучи крестником писателя, частью стал заменять ему потерянного сына. К Рождеству, например, в семье Шмелевых готовились задолго до его наступления. И сам писатель, и, конечно, Ольга Александровна, и маленький Ив делали разные украшения: цепи из золотой бумаги, всякие корзиночки, звезды, куклы, домики, золотые или серебряные орехи. Елку наряжали в эмиграции многие семьи. Рождественская елка в каждой семье сильно отличалась от других. Во всякой семье были свои традиции, свой секрет изготовления елочных украшений. Происходило своего рода соперничество: у кого самая красивая елка, кому удалось придумать самые интересные украшения. Так, и потеряв родину, русские эмигранты находили ее в хранении дорогих сердцу обрядов.

     Следующая колоссальная утрата произошла в жизни Шмелева в 1936 году, когда от сердечного приступа умерла Ольга Александровна. Шмелев винил себя в смерти жены, убежденный, что, забывая себя в заботах о нем, Ольга Александровна сократила собственную жизнь. Накануне смерти жены Шмелев собирался ехать в Прибалтику, в частности, в Псково-Печерский монастырь, куда эмигранты в то время ездили не только в паломничество, но и чтобы ощутить русский дух, вспомнить родину. Поездка состоялась спустя полгода. Покойная и благодатная обстановка обители помогла Шмелеву пережить это новое испытание, и он с удвоенной энергией обратился к написанию "Лета Господня" и "Богомолья", которые на тот момент были еще далеки от завершения. Окончены они были только в 1948 году - за два года до смерти писателя.

     Пережитые скорби дали ему не отчаяние и озлобление, а почти апостольскую радость для написания "Лета Господня" и "Богомолья", тех книг, про которых современники отзывались, что хранятся они в доме рядом со Святым Евангелием. Шмелев в своей жизни часто ощущал ту особую радость, которая дается благодатью Духа Святого. Так, среди тяжелой болезни ему почти чудом удалось оказаться в храме на пасхальном богослужении: "И вот, подошла Великая Суббота... Прекратившиеся, было, боли поднялись...Слабость, ни рукой, ни ногой.../.../ Боли донимали, скрючившись сидел в метро... В десять добрались до Сергиева Подворья. Святая тишина обвеяла душу. Боли ушли. И вот, стала наплывать-нарождаться... радость! Стойко, не чувствуя ни слабости, ни болей, в необычайной радости слушал Заутреню, исповедовались, обедню всю выстояли, приобщились... - и такой чудесный внутренний свет засиял, такой покой, такую близость к несказанному, Божиему, почувствовал я, что не помню - когда так чувствовал!"

     Поистине чудесным считал Шмелев и свое выздоровление в 1934 году. У него была тяжелая форма желудочного заболевания, писателю грозила операция, и он и врачи опасались самого трагического исхода. Шмелев долго не мог решиться на операцию. В тот день, когда его доктор пришел к окончательному выводу о том, что без операционного вмешательства можно обойтись, писатель видел во сне свои рентгеновские снимки с надписью "Св. Серафим". Шмелев считал, что именно заступничество преп. Серафима Саровского спасло его от операции и помогло ему выздороветь.

     Переживание чуда отразилось на многих произведениях Шмелева, в том числе и на последнем романе "Пути Небесные", в художественной форме излагающем святоотеческое учение и описывающем практику повседневной борьбы с искушением, молитвы и покаяния. Шмелев сам называл этот роман историей, в которой "земное сливается с небесным". Роман не был окончен. В планах Шмелева было создать еще несколько книг "Путей Небесных", в которых описывалась бы история и жизнь Оптиной пустыни (так как один из героев, по замыслу автора, должен был стать насельником этой обители).Чтобы полнее проникнуться атмосферой монастырской жизни, 24 июня 1950 г. Шмелев переехал в обитель Покрова Пресвятой Богородицы в Бюсси-ан-Отт, в 140 километрах от Парижа. В тот же день сердечный приступ оборвал его жизнь. Монахиня матушка Феодосия, присутствовавшая при кончине Ивана Сергеевича, писала: "Мистика этой смерти поразила меня - человек приехал умереть у ног Царицы Небесной под ее покровом". И. Шмелев умер 24 июня 1950 г. близ Парижа от сердечного приступа. В 2000 г. по инициативе русской общественности и при содействии Правительства России прах И. С. Шмелева и его супруги был перевезён в Москву и перезахоронен в некрополе Донского монастыря.

     Почти все русские эмигранты буквально до конца своей жизни не могли смириться с тем, что они уехали из России навсегда. Они верили, что обязательно вернутся на родину, и, удивительно, но так или иначе эта мечта Ивана Шмелева осуществилась уже в наши дни. Возвращение это началось для Шмелева публикацией его полного собрания сочинений: Шмелев И.С.

 

Возвращение домой, в Россию

     В мае 2001 года с благословения Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II прах Шмелева и его жены был перенесен в Россию, в некрополь Донского монастыря в Москве, где сохранилось семейное захоронение Шмелевых. Так, спустя более полвека со дня своей смерти Шмелев вернулся из эмиграции.

     Теперь мы как будто все делаем заново, будто только что и началась русская культурная и духовная традиция, словно и не существовало беспрерывного потока развития и преемственности, что позволяет нам сегодня наблюдать реальное духовное обновление России.

     Одним и пророков и предтечей этого обновления и был Иван Сергеевич Шмелев, писатель от Бога, классик чистой воды и высокой пробы.

     Собственно литератором он стал почти по благословению святого человека. Встретившись в юности с особо почитаемым старцем Варнавой, он вновь услышал от него известную с детства притчу о "хранении талантов", и это так, вдруг, запало ему в душу, что он уже не мог не писать. Воспоминание об этой встрече он пронес через всю жизнь, и по удивительному совпадению скончался в день преподобного Варнавы.

     Идея вернуть прах Ивана Сергеевича на родину, следуя его завещанию, возникла не случайно. Для осуществления этого дела потребовалось почти два года напряженных трудов.

     Но все началось еще раньше.

     Племянница жены писателя Ю.А. Кутырина еще в 1960 году выпустила в Париже книгу-биографию о Шмелеве. "Среднего роста, тонкий, худощавый, большие серые глаза… Эти глаза владеют всем лицом… склонны к ласковой усмешке, но чаще глубоко серьезные и грустные. Его лицо изборождено глубокими складками-впадинами от созерцания и сострадания… лицо русское, - лицо прошлых веков", - так прозорливо и точно описывала она внешность писателя. Будучи в то время душеприказчицей покойного литератора, она тогда писала в Москву о желании "выполнить его волю: перевезти его прах и его жены в Москву, для упокоения рядом с могилой отца его в Донском монастыре…"

     Но только другой племянник писателя – Ив Жантийом-Кутырин – уже в наше время смог начать осуществление завещания. Он пронес в себе память о дяде, который ласково называл его "Ивушкой", был его крестным отцом. Да и сам Шмелев говорил о Ивистионе Андреевиче, что он стал ему как родной сын с трехлетнего возраста.

     Главную заботу о завещанном деле взял на себя Российский Фонд культуры и директор президентских программ Е.Н. Чавчавадзе. Сначала как всегда были многочисленные встречи, решение организационных и юридических проблем. Затем работа над фильмом о писателе, перевоз его архива из Парижа в Москву, большой вечер памяти писателя в особняке Фонда на Гоголевском бульваре, на котором мне довелось быть ведущим. И, наконец, прах Ивана Сергеевича Шмелева – возвращается в столицу России, ровно через полвека после его кончины.

     Панихида в храме на кладбище в Сен Женевьев де Буа, теплый прием в российском торгпредстве в Париже, перелет в Москву, открытие памятника писателю у Третьяковской галереи рядом с гимназией где он учился, панихида и новые похороны в Донском монастыре, - такова канва событий, происходивших в течение недели и волновавших многие средства массовой информации. Еще бы, ведь на родину вернулся классик отечественной литературы.

 

Живое слово Шмелева

     Поразительно, насколько современным оказывается сегодня Шмелев в своих оценках человеческой психологии, в своем понимании и проникновении в душу русского человека. Судьба уготовила ему нелегкий жизненный путь. Он жил на переломе исторических эпох, и хотя сегодня мы не переживаем братоубийственных войн и глобальных революций, но как эти времена схожи по своей сути.

     Выходец из типичной замоскворецкой купеческой семьи, Шмелев познал быт простого народа с самого детства. Именно это помогло ему уже вдали от родины помнить наизусть стиль речи, словечки и прибаутки коренных жителей средней России.

     Но венцом его православного миросозерцания стали два больших сочинения: "Лето Господне" (1933), где он с необыкновенной любовью и удивительным языком описал все главные православные праздники, а также "Богомолье" (1935), в котором он внимательно и тонко описывает старинную русскую традицию паломничества в Троице-Сергиеву Лавру. Здесь он достиг совершенства и неповторимости в передаче живого русского языка. Таких высот уже, наверное, не достичь литераторам будущего, хотя бы потому, что времена те, да и язык тот - невозвратимы…

     И как это ему удалось предвидеть то ощущение, которое возникало, когда предавали русской земле его останки на кладбище Донского монастыря, неподалеку от подлинных барельефов Храма Христа Спасителя. Ведь именно он так проникновенно написал в самых последних строках своего "Лета Господня": "Я смотрю, крещусь. Улица черна народом… Я знаю: это последнее прощанье, прощанье со всем, что было… Гроб держат на холстинных полотенцах. Много серебреных священников. Поют невидимые певчие…"

     "Вечная память"